Записки пилота

Книги / Магелланово Облако. Человек с Марса. Астронавты / Записки пилота

Страница 99

Арсеньев лежал вытянувшись. Серый комбинезон был измят и покрыт известковыми пятнами. Он не спал и взглянул на меня сквозь окошко шлема.

— Пять часов, — сказал он. — Пять утра.

— Ночью ничего не было слышно?

Я знал, что нас не найдут, если даже будут искать, но все же спросил.

— Нет.

Арсеньев встал.

— Куда вы идете?

— Осмотреть скалу.

Раздались постепенно затихавшие шаги. Потом наступила тишина. Она тянулась долго. Я не выдержал, окликнул Арсеньева. Он вернулся.

— Что случилось?

Я не ответил. Просто он долго не возвращался, и меня обуял страх.

В неподвижном круге света — узкий каменный коридор, видимый до самого поворота. Вверху большие плоские тени, как засохшие нетопыри. Я перевел дыхание, встал и принялся ходить взад и вперед. На каком-то повороте Арсеньев окликнул меня:

— Садитесь, утомляться не нужно. И потом, вы расходуете больше кислорода.

— А я и хочу расходовать больше! — ответил я. Его спокойствие раздражало меня. Я с трудом овладел собой и сел.

Арсеньев методично оправлял скафандр, разглаживал складки, подтягивал и отпускал ремни. Потом он выложил из карманов все, что там было: таблетки витаминного концентрата, записную книжку, спички, электрометр и револьвер, маленький, как игрушка. Он всегда носил его с собой — кто-то принес ему в подарок перед отлетом: «Для охоты на венерианских диких зверей». Еще раз обшарив карманы, он взвесил на ладони немного сахара.

— У вас тоже есть?

— Нет, я свой уже съел.

— Жаль.

Меня удивило, что он жалеет о горсточке сахара. С языка едва не сорвались язвительные слова, но я промолчал. Арсеньев вынул заряд из револьвера. Я понял, о чем он думает.

— Бесполезно, — сказал я. — Обычный капсюль не воспламенит фульгурита. Его ничто не воспламеняет, кроме специальных капсюлей.

Арсеньев зажег фонарь: он горел слабо.

— Мой тоже, — сказал он. — Погасите фонарь.

Я повиновался. Темнота стояла стеной, и я, казалось, совершенно слился с ней. В глазах мелькали зеленые пятна — яркие, дрожащие пятна. Тихонько тикали часы. Время шло: девять часов, десять, одиннадцать…

Арсеньев заговорил так неожиданно, что я вздрогнул.

— Кто у вас на Земле?

На секунду я задумался — так это было сейчас далеко.

— Отец.

— Больше никого?

— Никого.

— У меня жена… — И вероятно, из опасения, как бы я не подумал, что он говорит это, рассчитывая вызвать жалость, продолжал: — Я сейчас делал в уме один расчет и вспомнил о ней. Когда мы познакомились, то долго не могли говорить ни о чем, кроме математики. Я готовился тогда к диплому, все мои мысли были сосредоточены на одном — на теории пульсирующих звезд, и я рассказывал ей об этом.

Он умолк на минуту, словно сам удивляясь, что так много говорит.

— Однажды в саду обсерватории мы сидели и читали Фламмариона, «О многочисленности обитаемых миров». Вы, вероятно, не знаете этой книги, она очень старая. Был июнь, вечер, спускались сумерки… Мы читали вместе, вместе переворачивали страницы, становилось все темнее, бумага делалась серой, а мы все читали. Так бывает только в юности… Когда слова окончательно расплылись, мы подняли головы — над нами было небо, полное звезд, темнота и миры, которые вставали со страниц… — Он остановился.

— Петр?

Мне показалось, что он продолжает говорить, но так тихо, что до меня долетает только непонятный шепот.

— Что вы говорите, Петр?

Он сказал тихим, чуть певучим голосом:

— Если бы я мог еще раз коснуться ее щеки…

— Перестаньте! — с ненавистью крикнул я. — Перестаньте!